подкожный слух и стук камней в звезду медведицы большую, провал пустот глухонемой меж ребер пыль и пыл смурной, где прилагательных исподних роднёй крушит кишок фиал, и затруднительный рассадник калечит музыки ухаб прилипших к снегу ног титан воды кипящей и прыгучей, не снегочей, не грязьтропович, соленых пядей молодец, неотразимых бормотовиц изрядный выблеснец мочой, здесь грязь кипела, лед застыл, там пели птахи - мерзопаты, недоповернутых мощей мордоворотные пассаты соленых клизм бранчлив разор, песчаных ходиков шуршанье, обесконечившийся спор несостоявшихнувся братий, харон хватает за кулак, разжать в глазах монету мочит, не видеть нас, не бормотать, проемом сна в часовне бросить лиловый замысел грача, нарядный просверк бронзописца, чтоб засветить глаз миража, прикрыть кулисы экзорциста, неистовствует шорох тьмы, гнет выморок тончайших линий измены льющийся кумыс извергнутый в соленый иней, так прохиндействует исток зеленых пядей домочадья, травинок бок, боксеров срок и несогласного зачатья

стихи от стихов рождены, как пыль от пыли, а ангел от моли, съедающей воздух, чтоб стать им, когда на нее воззрится создатель, а если от жизни стихи, то с нею они и подохнут, растоптаны в прах и прахом на новый запущены круг оборотами поисков счастья, ведь здесь эквилибриум слов, где пяткой ахилла оттоптан сапог заратустры, мечтавшего прыгать превыше вершин и штанов афоризма, так нам ли судить о слепорожденных балансах, о вечных заиках, что мышью летучей шарахнуты в стены слепца и лекала по выкройкам спеси и гнуси болотной с поляной морошки и вечною раной дуэльной в помойке измаранных строк, мы не станем дышать на стекло и морозных цветов никто не подарит, сославшись на климат, на дыры в озоне, потекшую краску с лица и женские слезы напраслин болезных, ушли бы на ужин с кефиром вы тихих гортаней давно несмеющихся хрипы надежды, ей жопу покажешь, она уж дымит и трепещет как юная сперма отродья, щелчка не хватает на них, но уж губы разверсты, и пальцы урода язык мой хватают, чтоб вырвать от корня

чтобы фау зародыша-два из германии в англию ночью летела, затмив мира раздел половой, три андрогина последней уходят дрезиной по рельсам небывшим в слой параллельных фантомным болям головы, что на полном довольстве в трубах живет габриэля фаллопия, - лучше бы нервом троичным назвали того анатома, меньше страданий от книг и садов ботанических в дебрях никитских, но, будто бы знали, что голем чет нечетом бьет каблуками в кругу ампутаций набойками звонкими в ухо, в канал лицевого и слепо блуждающих нервов, что ж ты, евстахий, так плохо создал нас, что боль от утраты гложет сильнее, чем голос сомнамбулы спелой на небе слишком далеком для нас, насекомых, прыжками стирающих грани граммов пространств и времянок домов цепенеющих спесью богатых бомжей, избежавших тюрьмы и сумы на улитках, ползущих к востоку, напрягшему хорду подглазья, тут всем нам прищур предстоит - выдавливать лобные смыслы, костью в руке помавать, играя оркестром сомнений, и тихо, на цыпочках спать, не спугнув изумления гетто, готового вскачь пуститься к родным палестинам

раздолбанных пространств ухабы слез и света, лавчонки драные инфляции смешной, забытых светотень, исчерпанных корзины, изрезанных ножом мясная мутотень, есть мерзость в облаках, людских пороков скука, надкусанных ломтей безликие шатры,беспрекословный ад сырых рыбешек скользкость, родного языка иззубренности край, слава это когда твой труп волочат, пинают, украшают и рассматривают временно живые и безвременно тупые двуногие дегенераты криво сдвинувшейся эволюции, так мог он ответить близким по слизи микробам, мучающим, любя, его меж сервантом и телевизором, если бы, говоря по-человечьи, они знали, как это больно, а коли не знают, то что, запретить им говорить, - да нет, лучше не быть, чем мешать, так учили в промежности школы, где стюардессы поминок в уборных вонючих позы меняют на деньги, валюту на гены, тихие сапы на сны створоженных линий, уж не изведать чечеткой в тюрьме что это лишь чтения способ избитый время умножить на вечность и срок злоключения выдать просроченный кладбищем сосен покойных

отключили свет в конце туннеля, выключили разум в замосковье, не суди о пении по птицам, не шуми о матери-дуброве, эксклюзивны пени о безумье фигурантов конского ристанья, инфантильны тельники в приказе месмерических сеансов предастралья, тут плывут зимы слова на запад, льют дожди сюжетов из-под прозы, словно сеет нам бессолнечное братство тех стихов куриную отраву, так идет сквозь человека бремя бреда несказанного и света, истекающего кровью по панели и напрасно и смешно как в птичьей брани, исказившей клювы бывшим людям, не судите стыд благой печали, им не будет печени раздутой и гаданья раковой болезнью по себе и будущему сраму - храм исподний вынут из-под Бога, и расчерчен карканьем вороньим трансформатор быта о небывшем, слов летящих слуховые дыры, тикотактья легкие поминки исчезанье пенья и вязанья дров, наваленных на дроги исполатья, исчезают знаменья матрасов, пятна спермы и далекие созвездья, нет сомнений в девушках домашних, нет вакансий мимики и жестов и закрыты выражений знаки

подрабатывая этнографическим русским в потемкинской деревушке на краю оврага и с видом на вертикаль власти, он был вывезен заезжим фольклористом на предмет нетрадиционной любви, - тот хотел, чтобы за кров и корм кто-то рядом с ним читал книги и был умным, даже платил зарплату, лишь не бросай, не плюнь да положь, вынь да стреляй, тех, кого приручили, отправили на галеры зодиака, человек там всплывает на рождество, тонет на пасху, делит созвездие надвое с северным оленем, сидя на насесте, кукарекая на зоне, вырубив окно в каменный век, уже и гостиница есть для туристов, несмотря на кризис, триста уе в сутки с блюдцем пастеризованного молока на иностранный язык, только не ссы в хозяйский сапог и оркестровую яму, и тебя идентифицируют по зубам, если легкие опадут осенью с позвоночника, окрашенные фиолетово как печать на заднице тушки, ибо сие суть анатомический театр, пудра, парик, табакерка для вычихивания осадка мозга и не говори потом: аллергия, мол, я не знал, как выдавить себя из себя

ослика емкость причины - следствия женщин смущает, песни однако поет словно воет как горная хвоя зеленая запахом острым, где глиной обмазана вся на ветру, а вкусного потроха вмерзшая пазуха свистом изъедена, просит ножа, и домик трапецией с лесенкой белою жутко ворочает торс тупика, человеку подобно сознания без, бьется в воронке из крана тик-так, но нас не коробит римейк одиночества гелием ручки наполненный, словно мак того солнца забвения, что скрыто за тучей спевки крысиного хора и мора чумы, где заклад смысловой на границе вербальной и спазменной рая далекого в тьме аонид вьется двойничеством крестного качества тиха и лиха тела и бреда горячего, в коем слова все стоят, обнявшись матросами в тонущей лодке подводной - каждый из них не имеет уж смысла, и всех их забыли, как будто раздутых водой забортной заранее, но между ними, обнявшимися, дух что ли некий, что сохранится, исчезнув навеки на наших глазах в безнадежном отсутствии помощи, где человек человеку люпус латыни безбрежной, и с дна уж не всплыть

часы еле тикают, гирька долбит по кумполу, задница крутит колесико, - так и не понял, зачем актер глухонемого кино бродит наощупь, зовет любовью зрак, помойка пуще притягивает перстом прятаться в коробке из-под бананов, если так заводится в душе кураж специально натренированной на ежедневность вошью, то кто вынимает затычку, чтобы двигался в такт, не тот ли, кого видишь с затылка и кто говорит, что пока не прочтешь всех книг на балконе, не умрешь - вот тебе вечный чтец, абзац, бздец, не ты ли пришел с огорода, с утра ковыряешь в себе, чтобы понять, что движет им, как работает эта лохань с коржиком во рту, почему не поет и не потеет жирная анатомия, не так ли голод гонит гонады гонгом, о, гонгора, нет, не ответ, два, и выйди из-за забрал, и если бразда пушиста, то и слова так и тлеют в золе диффузий, и зря озарила глаза иллюзия, словарь не полн, сдох как под зонтом нищий образ внизу, видимый с балкона, так и ты не противься симбиозу лоз, звенит зуммером афоризм, как если бы поразила зоология, но и в ней не разгадка, а зов: зачем не сдох, не ответ, но толк, и так и ползет

волчата, рожденные средь людей, подражают им, ходят в школу, учатся арифметике, смотрят в ближайший лес, который, оказывается, природоведение: к четвергу чтобы был гербарий! - как будто им есть траву, а не этих с ушками, с сисями, а, если соскрести грязь, то целиком, но шашлык жарят на дачах, уже привыкли, прячьте шпаргалку, стойте прямо, смотрите в глаза, когда с вами разговаривают, понял? да, марьиванна, от природы не уйдешь, чучела одноклассников висят на шведской стенке, еще двое на канате, один застрял на козле, все смеются, ху из зис, зис из мат, в комнатке физрука и не на такое насмотришься, сам фиолетов от самбо, отработка приемов через бедро и ребром ладони, а лучше копи на пистолет, хотя бы травматический, если в глаз, то навылет, училку пробивает на раз, - не будем сгущать краски, урок рисования после лит-ры и физ-ры, а там и сизиф на голгофе, лысая башка как у завуча шишковидной железой наружу, декарт шифрует рассуждения прямо на небо, но дядя кай замерз в объятиях снежной кристины, и, съев мышьяк, мыслишь, не существуя

ты перхоть и пират, перо перстовика, что ждет наперсточника в лад сперевшему билет члена столичной коллегии провокатуры и выдавшему его за генеральное понятие, которое останется, когда нас не будет, вечная ценность, месмеризм, билет на транс с сезонной скидкой плюс чартер туда, где всегда хорошая погода и местный ангел в ресепшене, стоит ли мучиться, если ты вырос в вазу и в нее поставили цветы, оказав внимание, хоть это не колумбарий, голубем тут и не пахло, но если копать сразу всюду, то это и будет жизнь в google, ведь человечество никому не обещало удасться на славу, это и свобода воли, и божья яичница в мусоре, где муха хоть зелена, но муха, и всякий раз надо начинать с недоумков, а не с латыни, ты бьешься о смысл, а звучит колокольчик перезагрузки шута в туше клавиш - клавир помраченья, где сыпь септаккорда скрывает ртутный блеск глаз утеканья на запад с востока, из бурсы на стрежень цифири и счета к нулю фрагментаций плеромы, а нам обещали, что, если разрезать, то будет все цело, но нет сострадания нечистым, поставленным с чистыми в пару

насекомизация населения зашифрована планом пе, вермеер забил зубной канал светом, панцири из титана идут на ура, защищают от пуль и от радиации новостей, балансируют на зубчиках проводков меди, террористическая угроза жука противоречит формуле белковых соединений, улицы полны бутербродов с живой колбасой, они поднимаются с колен как вышедший из ума эскалатор в небо вавилонского метро, стены башни которого достроим потом, а вместо потолка будет нравственный закон канта, звезды внутри нас, а также глобальное потепление в наушниках рока, где педсовет заводных игрушек наробраза глючит за пятачок пушкина и дрочит в пандан рифме к дантесу, надо лишь собрать и разобрать по инструкции этот город, где плечи срослись с вием и гумом, а свист уходит анфиладой зрачков в дым без отчеств, и это все лажа в неизвестное, тайный люк в инсекта, выданного за отца нации, где нацики упакованы в пачки и готовы к вывозу по накладной, и пыль хитина кипит, заслонив солнце, ты уже изнедр и измог как заумь бездари на излете спирали: профессия - идиот

собранье мертвых слов кривых библиотек корежит нас сильней изжеванной резины, здесь запахи в аду, тлен нежных малышей, исчерченный виток слепых и бледных синек, ухабы камышей, протекторы машин, - заезженных червей цитаты несваренья забытых языков обсыпанных трухой пурги зыбей, зобов, сохатого якута, ампицилин холер, хорея и хорей, ты перист и летуч, штырь слизнутого рая, плешивый как медведь убитый на полу, чей синтаксис забыт как сотрясенье спая, перемещенный гость, кто легок как смолы исторгнутый нюшок, слюной истекший в лопасть извечных фонарей забитых в газыри первоначальных лет и сокровенных химий, тот ходит с козырей, кто в бэтээре ферт, вальтом по проводам и шариком в молонье, истратив вертикаль надежных пней и фей, гол как хохол и скрудж изящества фекалий, катулл копыт и кат, ты выпрыгнул в весло заумных запятых, в исчезновенья улей, кобылий стукачок, свихнув судьбы кадык, снуешь как виноград, чтобы воспрять в бутыли, измериться в пунктир, погибнуть и бежать в рядах секущих злато Фибоначчи, престижитатор слов, подвесил цеппелин, испрыгнут и лучист последним внедорожьем, ты заразил мечту, уехал во сто крат, не состоял, не был, отучен и изычен

Грегор Замза, проснувшись, видит, что вокруг все превратились в гнусных насекомых. Ладно бы домашние, не жалко. А то и известные писатели, и знакомые, что неприятно, и артисты, а про тех, кто в телевизоре, и говорить не приходится. Вышел на улицу, там тоже - от прохожих прет злая энергия неприятных вшей и тараканов. У кого-то есть крылышки, они, жужжа, взлетают, натыкаются друг на друга, замирают в пробках, раздражаются, пуская в ход тонкие вонючие лапки. Кто-то просто лежит на дороге, не дает пройти, приходится давить их ногами, - треск ужасный и выделения из каждого, липкие, бесцветные, до рвоты. Грегор решил, что это все от власти, она заразила всех своим паскудством, раскидала меченые деньги, те дали ядовитые побеги, покупали тем, что их надо было украсть, попутно теряя человеческий облик. Он суется к одному, другому, та двигает жвалами, эта усиками и ползет по экрану, за окно страшно взглянуть, в магазине обсидели все продукты, он не брезглив, но мутит от одного запаха, пробует читать, но умственная секреция паука усасывает мух, а, подтеревшись газетой, сжег себе задницу и оттуда вдруг поперли жесткие, как наждак, крылья. Кажется, он сам заразился, выхода нет, заграница нам не поможет. Поднявшись в воздух, эскадрилья мелкой нечисти, загородив скудное солнце, летит на поиски новой пищи для поганых, как кремль в аду, испражнений.

разговоры в полусвете дам и в памяти сна, изменяющего пол и "мизерикордию" джотто на булочку с кофе, но дайте сказать, что дождь в романе идет, если думать о нем, а в старом альбоме мы в профиль всегда и пейзане смешны до усрачки и коренасты, хоть литография это, не жизнь, но если учить обезьяну искусствам историй, то станет она европейцем, лишь спорить будет до хрипоты, кому мыть посуду, а так нет отличий, ведь и у крыс теперь есть аониды, и у белых мышей кость голубая с кровищей, но всхрипь, астма, всхлипь, вдуй аорту насквозь, до ледохода под Каменным мостом время есть, вот и пневму всю откачали, только нечем дышать, распался союз и зови визажиста, нам хламидомонад не хватает для чая вприкуску, где быт заедает, и белого танца, и стали и сплавов, и дамочки пик на пламенном бархате скатерти с нежно-зеленым что лагуна в Венеции фоном, - играли столетия в карты вместо уткнувшихся в нос сериалов, а шелк и парча где, скажите на милость уродцу на стершихся нитках, что дрыгает ножками в такт пассакалии баха, ибо мертвый витает, где хочет

обезьяньи глаза, жабры рыб, исчезающих перьев личинки и чирья, мы нацелены бредом вперед, а ползем бытовым самоходом от латыни к фамилий привязкам, интуициям, речи фигурам, к мифодралам и вгрызшимся в спину контражурным подсветкам из ада творения мира в капусте; никогда не изучишь безумье, то внутри оно, тут же снаружи, так и божье творенье на стреме не дастся милиции в руки, есть отдел, где специально на блюде голова того выкреста в кубе подается горячим десертом, и здесь же танцуют, поет Розенбаум, стареет стремительно Ирод, на третий стремящийся срок, а сам уже череп в сметане, не вздумай поддаться на эту завертку времен и пространства в чулан за сортиром, где старые лыжи, где санки на стенке висят, подшивки "Нового мира", где разных материй обрывки в мешке, - вдруг что-то порвется, а нечем подшить, и где разошелся на стук фонарей, и кудряшек завивку, на рой кукуруз, голубиный помет, чью-то прель и завязку сюжета сердитых соплей в красноперой чернильнице слипшихся мух, утонувших на стрельбище в вечность вчерашнего дня беспорядка, - не надо. уволь меня, миг

словесный набор суповой, коленки наружу кузнечика, в каждой по скрипке амати и парашют запасной в животе для катапультации с помощью рвоты, надо одежду сменить, нечеловечью надеть и уйти, чтоб никто не заметил, в двери, которых не видно снаружи, но струйка слюны изо рта пусть выдаст и здесь, тонкий след остается, шарик в пыли ашдвао, а так как побег не объявлен законным, то ты уж в статье полубуквен, расстрельн и в приречье похабен, лишь нежный кристалл вне людей пропаганды уловка, копать надо глубже, вертлявым умом не принудишь засаду, там дырка в скафандре и нету защитного шлема, снимать мысль за мыслью и плакать, что репчат от лука, что режут прилежно, и весь в салат уж наперхан, а тени задвижка осталась на месте, где бочка воды дождевой у сада в углу, значит, выход не найден, - тень первой исчезнет, открыв биссектрис перспективы, оставив скелет позади, щелчок и две искры, и щелочь на блюде, и усекновенье хвоста, усишки гороха в лопатках, умноженных наглухо эхом: команда "расстрел!" а уж там отдыхать в домино и любимой письмо, что скоро вернешься

яйца надраил до блеска стояньем-вставаньем с колен, как на велогонке де франс, где на вираже лишь завал, а в горном этапе победа, пока завалились все в грязь, тут и колесо крутит нимбом и лента из рта, а если вставать, то в последки: "пора уж, конвой тебя ждет..." То не зуб, то ангел зудит в поднебесье, - ты слушай слова о не-бесье, уроненном в подпол, где ангел звезду себе новую вшил на крыло - а кто будет небо держать? - вот зеков набор уж объявлен, десятому каждому теофедрин для поднятия духа, ты на себя не плошай, и будет сидящим всем в зале машина с шофером и дача с участком, и распределитель заказов, и индпошив обязательный теще, жене - для года семьи ничего не жалеем, - здесь червь отожрался на вечности, всем нам скрипит ужо ангельским зубом, желудок трехстворчат, и тычет иголкой впотьмах, чтоб все в осоавиахим из кухоньки ада в казарму и дальше на фронт к раздетым жертвам напалма, к христу назарейскому в корче и венецианистый калий в вонючем канале: а то ты не знал, не любил и не предупрежден был о том, что не слышал, как плачут и молят бессложно в под ноги ушедшие тексты

желтый дом перекрасили в белый, назвали активом, шапку напялили на уши, к койке ловко прибили клавиатурой живого журнала, ты схвачен намертво, сохнет ужасно рубаха, в мозг наотмашь врезаясь, оставляя рубцы там, где борозды были поглубже,табулу раса творя так из мозга творожного пудинг со свеклой и яблоком, как колобок, что на наши пекли именины, но рукава слишком длинные, спина ими схвачена мертво, хрипы давно санитару навязли в усах меж капустой борща и рыбною костью, десерт в бороде, секретарь ждет за дверью, аминазина не надо, подохнет и так, но он снег короедом изъел весь насквозь, и в Лапландию вышел мерзлым пельменем, колготки чьи-то на шее и запах прозекторской в графике тонкой, хоть он и скелет, а двугорбый, и треснула водка во сне коллективном, где лишь ударенье неправильно встало, и Гегель по гласным ушел как по крыше стеклянной из морока в морок впадая виной виноватее нормы морали: что скот, то не люди

От стихов лечишься рвотой, выгребая кириллицу из желудка, больше никогда не будет перекрестной рифмы, панацея как от алкоголизма, вот и вышли мы все из народа, двери закрыты, и окоп кипит рукопашной, пионер летит на бреющем: привет гайдару, рубль окреп, и ложь проела уши, серной кислотой зальем могилку вампира, та шипит, как от шампанского, словно кровь, останавливаемая борной, тут будет узкий порез, как у девочки щель, из которой полезем наружу, троглодиты и людоеды, любители свежего мяса, шашлыка из соседей, приостановят на час, а потом запустят по новой, будем еще свежей, еще лучше, чем до закрытия биржи, индекс повысят и доверия от moody's больше, чем прежде, мало ли, что кровь сочится из рта, но улыбка все шире, клык лезет наружу, и жаль, что горечь рвоты не заесть конфетой, и кто-то говорит, что надо следить за руками, те всё прибирают одеяло, как перед смертью, это кто-то пишет письма пустой рукой, кто-то чинит колготки, а кто-то косит траву, мучая пододеяльник

чем больше живот, тем все выше ростом, чтобы скрыть его, а когда-то мечтал быть бабочкой, - только крылья и узкая грудь, - иль стрекозой, но слишком жарко у пруда,болит голова и у бабочки, в джунглях особенно, где принцип теории хаоса вбит в головку гвоздя, хоть сами пройдут от любви геморроидальные гроздья дури с плохим настроеньем, зато пить нельзя, ибо шампанское возвращает в разум, и слишком многое нравится из того, что нельзя прощать, - такие мы все тут добрые, полупьяные, нами легко управлять, - нет, молишь, ум со святыми упокой, положи на все со столовым прибором, официант с крыльями за правым плечом: что будете пить, амброзию? а разве онищенко не запретил ее к ввозу, - нет, господин, мы тут сами гоним из редьки ее и из хрена, оченно рекомендуем-с, прозекторы тоже хвалили, после нее отделяется все, как на блюде, вы никогда не хотели ведь сложностей с захороненьем, - эй, сократ, не уходи, дай из фляги отпить свою брагу